Почему опять (или снова) Лоренцо? Сейчас объясню.

Особенность сегодняшней государственной власти (российской, во всяком случае, да и многих других) противоречива в том смысле, что она вроде как государственная, но и саму себя отрицает в рамках политики разгосударствления всего и вся, что может быть в обществе, саму себя считая бесцельным злом и отдавая хозяйственное управление обществом коммерчески ориентированным неолибералам: олигархам, банкирам и прочим нуворишам помельче, кое-как сочетающим интеллектуализм с мещанством, но совершенно не ориентированным на общество в целом, следующим максиме «А чего тебе все общество? Ты о себе думай» и навязывающей ее всем. Делается это часто в рамках так называемого "частно-государственного партнерства", более привычным названием чего является слово "коррупция". Разумеется, при таком подходе личностная задача любого экономического актора, каким бы обеспеченным он ни был, не может быть системно выведена на уровень сверхзадачи. И даже тот факт, что нынешнее время требует именно постановки таких сверхзадач, государственная власть поддерживается лишь самоотрицанием, по существу – отрицанием себя в качестве организационного гаранта общества. При этом, однако, бюрократическая машинерия управления вполне себе остается в качестве сложности, хотя и существенно проседает в качестве своей результативности.

А вот Лоренцо в далеком XV веке действовал совершенно противоположным образом. Он был потомственным банкиром и весьма состоятельным человеком, но в этом своем качестве был скорее ориентирован не на дальнейшее умножение капиталов банкирского дома, а на вложение оных в поиски древней Атлантиды и создание идеального платонова Государства, чем по молодости лет впечатлился на философских посиделках своего деда. И стал государем в отдельно взятой Флоренции, обеспечивая высокое качество государственного управления и расходуя семейные деньги на такие вещи, как едва ли не первое в Европе сообщество светской научной бюрократии и все те же эстетско-философические пирушки-посиделки. А банкирский дом Медичи тем временем существенно просел. Вряд ли серьезным делом будет утверждать, что Лоренцо интересовался монархической властью как таковой, или что, обрати он более пристальное внимание на извлечение банковской прибыли, обстояние с семейной фирмой не было бы лучше (а «на местах» его частные деньги транжирили будь здоров как!). Всего-навсего его интересовала сверхзадача: раскопать совершенство из-под груды исторической рухляди. Этим он занимался в свое удовольствие, не жалеючи собственных средств (что особенно важно, хотя тут уже не обошлось без ростовщичества) и совершенно не предполагая при этом какой-либо «протестантской этики», хотя по историческим меркам до нее было рукой подать.

Вот так, сверхзадача, связанная с глубокой исторической ретроспекцией, и выбор между собственной финансовой империей и успехом управителя. Причем, в отличие от того же Аненербе XX века (и сегодняшней «России 2045»), поиски «наследия предков» в рамках сверхзадачи предполагались целостные – как по научно-технологическому направлению, так и по социально-проектному, потому-то таких целостных искателей и принято называть «человеком ренессансного типа». И никакого «болонского процесса», «компетентностного подхода» и прочей образовательной муры. При этом создание пизанского университета – не сверхзадача и не конечная цель даже. Ищешь самое интересное с неустанным азартом и жрешь знания всем своим существом, безотносительно к спросу на них на рынке все глубже разделяемого труда (спрос этот хоть и системен, но второстепенен). Просто потому, что в этом – смысл и дверца, скрытая за старым холстом с нарисованным очагом. А государство – всего лишь средство для чего-то большего и всеобще полезного, что имеет фундаментальное значение и требует наиболее надежных (всяко не сочинских олимпийских) фундаментов.

Только сегодня есть существенное отличие в социально-проектных сверхзадачах и способах их реализации, и состоит оно не только и не столько в том, что лабораторные габариты ренессансной Флоренции несопоставимы с габаритами что сегодняшней России, что всего Глобуса. Оно – в том, что к человеку, дерзающему сегодня ставить сверхзадачи, сбоку присасывается пиявка высоких гуманитарных технологий, хай-хьюма, доводя антиутопии до воплощения в предельном виде. И «вдруг» оказывается, что это не технологии даже, созданные внутри самого общества ради общественного блага, а нечто такое, навязанное извне, при котором постановка сверхзадач и формирование исторических смыслов просто исключаются. И места, где такие вещи разрабатываются, становятся какими-то все менее массовыми.