Водный мир как возможность

Шесть континентов, из них пять обитаемых. Четыре океана есть преимущественно транспортные зоны и преимущественный источник ресурсов – в основном биоресурсов и в меньшей степени полезных ископаемых. Порядка 70% поверхности планеты занимает вода: морская и океаническая. В большинстве периодов массового вымирания истреблялось до 80% фауны суши и лишь до 20% фауны мирового океана. Значительная часть открытых астрономами экзопланет земного типа в обозримом околоземном ареале галактики «Млечный Путь» представляют собой крупные «суперземли» с поверхностью в виде глобального водного океана.

Существует ракурс планеты Земля (наглядно – на Google Earth), с которого виден лишь один Тихий Океан и ни одного материка. В этом смысле оправдано понятие «Водное Полушарие», хотя таковое и не используется как раз по причине субъектной неопределенности пространства, рассматриваемого в презумпции разомкнутой линейности как преимущественно среда транспортных маршрутов с, казалось бы, незначительными в экономическом и ресурсном отношениях островами, планарно распределенными в ней. Как регион с замыканием линейностей в значимые для его экономической или политической жижни «Водное Полушарие» не рассматривается. Все системы более-менее замкнутых линейностей представляют собой островные кластеры в обширной водной среде с небольшими тепловыми различиями.

Большинство стран мира имеет наиболее развитые и богатые города вдоль побережий, из них самые развитые – вдоль морских и океанских. Крупнейший порт мира – Нью Йорк на берегу Атлантики. Транзит между ними представляет основу мировой товарной логистики. Чем дальше в глубь континентов, тем, как правило, меньше логистика и беднее экономические условия. Логистика проходит вглубь континентов, но, как правило, эти удаления от воды представляют локализации сырья либо околосырьевое производство.

А еще чем дальше от транспортных сред (доминирующей среди которых остается водная), тем больше оседлым является образ жизни. То есть оседлость может представлять относительный или степенной градиент (а не абсолютную дискретную категорию) относительно близости к средам перемещения или мобильного присутствия. Примечательно, что именно этот оседлый тип существования рассматривается как достижение цивилизации сравнительно с номадическим, безотносительно к интерпретации торговли как более-менее сложномаятнивокого номадизма (хотя отношение маятниковое-фланирующее также может быть градиентным), и преподается в таковом статусе в начальных общеобразовательных школах, задавая очень устойчивые предпосылки мировосприятия на дальнейшую жизнь.

Все, что связано с пониманием процессов развития человеческих сообществ, включая общественно-экономические формации и цивилизации, а значит – самое экономику как науку и как аспект общественных отношений, мыслится как атрибут сухопутного человека как «существа суши», что очевидно объясняется его анатомо-физиологическими особенностями, не позволяющими отнести его ни к пернатым, ни к водным, ни к земноводным. Хотя сама суть развития общества неизменно связывается с использованием человеком иной относительно него среды, где он оказывается в том или ином отношении (скорости, объема грузов или направлений), с одной стороны, инаково мобилен, а с другой – более мобилен. Что касается собственно номадизма, то с последним обычно ассоциируется именно сухопутный номадизм в его архаичных формах (именно это и оказывается стандартным представлением о нем, исподволь задаваемым в качестве сущностного определения начальной школы). Более того: поскольку самое экономика как наука и консультационная практика возникла с развитием капитализма, она также мыслится (даже в наиболее авангардных своих версиях вроде григорьевской неокономики) как отношение ойкумен с презумпцией стационарности, даже в том случае, если сутью этих отношений (справедливо) признается логистика, торговля и денежный обмен. Соответственно, и сам капитализм мыслится в акцентировании, презумпции и центрации сухопутного и оседлого образа жизни несмотря на все оговорки относительно великих географических открытий, транспортного сообщения с «испанским золотом», трансконтинентальных железнодорожных магистралей и межконтинентальных водных и авиамаршрутов. Экономическая жизнь – это все-таки по большей частью мыслимое бытующим «на суше», связанное с «недвижимостью», лучшая из которых – в городе, лучший из которых – большой, поскольку в нем интенсивнее коммуникации (прежде всего... мобильность!) и больше возможностей для самореализации. Однако все это мироустройство в сумме всех этих (на сегодня – все еще очевидных и само собой разумеющихся) представлений сегодня претерпевает кризис. Все три доклада Римскому Клубу про «пределы роста» – именно про этот, вроде бы никогда не перестававший быть глобальным, оседлый мир с ресурсно-транспортным сервисным статусом рек, морей и океанов.

Что в связи со всем этим предполагается?

Превращение мирового океана не только в транспортную среду человечества, но и в массово жилую, снизит нагрузку с сухопутной части (ресурсную, транспортную, эксплуататорскую в отношении масс населения), выровняв образы жизни на суше и на воде, создав не только баланс транспорта и жилья в различных частях света, но и баланс уровней жизни. Не говоря про решение известных проблем с фобиями затопления прибрежных (и, вестимо, наиболее развитых - см. выше) поселений планеты в связит с поднятием уровня Мирового Океана из-за глобального потепления. Неокономика нам говорит, что разница уровней жизни обусловлена разницей уровней развития экономических ойкумен, каковую создает имущественный дисбаланс через привнесение денежного фактора. Но это дисбаланс фиатных государственных денег, кои Григорьев считает «единственно настоящими», а государственность у него привязана и имперской изначальности, которая, в своем «классическом виде», представляет собой общественную распределительную иерархию, возникающую на ландшафтно-климатической равномерности континентальной глубины. Кроме того, что считать ойкуменой? История про то, как тщетно иные пираты пытались делить поверхность мирового океана на «суверенные территории», хорошо известна. А вопрос об экономике "островных территориальных кластеров" (как внутри них, так и между собой) еще даже не поставлен в общем виде (в том числе, например... для групп планет). Сегодня борта судов считаются территориями стран, но почему нельзя частное флотирующее судно или мобильную платформу признать суверенной внегосударственной территорией? В нынешнем экономическом дискурсе ойкумены продолжают мыслиться ойкуменами суши, связанными с некоторым государственным суверенитетом, эмитирующим деньги, а транспортные сети международной торговли рассматриваются как будто нечто отдельное, но привязанное к задачам и потребностям «твердых» материков. То есть имеет место все то же соотношение суша-вода с доминированием суши как места присутствия метрополии с «выходом к морю» как преимуществом государственного (имперского) суверенитета. И деньги, и собственно экономика, сейчас пересматриваются в рамках нескольких трендов, если вообще будет иметь смысл говорить про «экономику» по результатам такого пересмотра. Действительно, если утверждать, вслед за иными прочими, что-де капитализм системно сворачивается, и обозначать открытие Григорьевым истории экономических учений как истории их деградации, при этом признавая самое экономику как деятельность, вызванную задачами капиталистической эпохи, то не логично ли предположить, что естественный конец экономики есть часть естественного конца капитализма? И, действительно, на примере неокономики видно, что в тщете решить проблемы страны и мира экономическими способами происходит обращение… к теме архитектуры в ее более современном урбанистическом изводе (хотя почему-то без обращения к системно-динамическому инструментарию работы о сложностями, возникшему как раз благодаря усилиям отца-основателя самое урбанистики): действительно, архитектура была именно той сферой деятельности и знаний, что предшествовала в своих прикладных задачах первым экономистам-физиократам (в чем нетрудно убедиться, открыв книги Альберти или Витрувия, а "второй физиократ" Вобан так вообще представлял собой специалиста по государственным финансам и интеграции архитектуры в ландшафтную среду).

Однако сегодня есть возможность пойти еще дальше и начать разговор о новой средовой интеграции, очень осторожно используя понятие макроэкономики. Сегодня оказывается возможным вести речь о создании центров мирового развития в прибрежных морских и океанских гаванях. Обеспечив более широкую палитру транспортно-логистических и деятельностно-присутственных возможностей. Собственно, то, о чем я говорил ранее касательно пространственных локализаций сред образов жизни, здесь рассматривается с точки зрения наиболее широких, глобальных, предпосылок и триггеров. Инверсия суши и воды также является глобалистическим аспектом развития идей «логистического дизайна», представленных в отдельном материале. Основным таким триггером здесь можно предполагать равномерность комфортного расселения с учетом водных пространств. Чему не только не противоречат, но что активно дополняют идеи ресурсосбережения и достаточности жизненных благ. Здесь же и решение проблемы неравномерности расселения как существенного (если не основного) условия неравномерности распределения богатства в мире, проистекающего из устойчивости (фиксированности, неизменности) связей, делающих выгодность такой неравномерности.

С одной стороны, нельзя говорить про некий насильственный или рекламный характер «водной» идеи: речь идет о децентрации, а не о рецентрации. О понимании планеты как глобального дома и как глобального «космического корабля». Нет ничего естественного и здорового в том, чтобы из гостиной место собраний переместить в ванную (хотя если речь вести о бане, то там, кстати, многие вопросы решаются успешнее, чем в гостинице), да и вообще в том, чтобы назначать какое-то место или какой-то угол в доме «главным местом действия». С другой стороны, говорить об инверсии «суша-вода» все же придется – но именно для того, чтобы осуществить децентрацию тех предпосылок о мироустройстве, что все еще сохраняются на сегодняшний день. Во всяком случае, влияние этой инверсии должно быть оценено:

  • узко – с точки зрения демографического (скорее даже жесткого социобиологического) вопроса о том, какая численность населения планеты может быть допустима по ресурсам (в смысле Фуллера и Ко – значительная);
  • широко – с точки зрения системной динамики, когда должны быть заново перерасчитаны возможности человечества со времен последнего доклада «Пределы Роста» с поправкой на такие факторы в обозначенных в этом и других материалах смыслах, как:
    • неономадизм как глобальный тренд эволюции человеческих сообществ;
    • логистический дизайн как повседневность;
    • сухопутно-водная инверсия как пересмотр основ хозяйствования и организации поселений (именно здесь должна рассматриваться идея, представленная в наррациях города-товара с мобильной инфраструктурой, о чем также есть отдельный материал).

Здесь следует обозначить два подхода к демографии:

  • притча о сеятеле, вопрос о праведниках Содома и Гоморры, «по делам будут судить вас» и т.п.;
  • все, «не примкнувшие» и «не вписавшиеся», должны погибнуть.

Второе – лукавство, рядится в одежды первого и стремится приватизировать его. Важно, чтобы фашизм как патологический предел политэкономии капиталистического общества (при всей его социалистической зарплатоориентированности) был преодолен системно, то есть не возникал был при сходных условиях в отсутствии критической массы носителей исторической памяти о нем. Это возможно осуществить как раз в сумме тех перспектив, о которых здесь идет речь. 

Важно достичь массового осознания того обстоятельства, что фашизм представляет собой высшую форму экономизма как исторической же саморефлексии капиталистической системы, рецепцию стадности в период выхода человечества в свое эволюционное, ассоциативно-диссоциативное, планарное, состояние. И, в силу известных исторических же обстоятельств, неотрефлексированную в том числе и теми классиками, что пещись сделать это в рамках первого в известной исторической ретроспективе целостного (марксистского) обществознания. Самое экономика как массовая консультационная практика (включая практику теоретизирования) есть органическая составляющая капитализма и, в случае кризиса центрации общества на прибыли как принципе общественного развития, претерпевает кризис вместе с ней, требуя выхода за рамки самое себя (отсюда и возникает признания вроде "в рамках экономики решения этих проблем нет" или "давайте создадим новую целостную науку об обществе"). Между тем, даже несмотря на возврат оной "целостной науки об обществе" к своей пространственно-поселенческой изначальности, само марксистское политэкономическое измерение никуда не девается – оно лишь еще недоосознано в его новых формах с новыми же свойствами, кои формы, вполне в соответствии с тривиальным диалектическим представлением о развитии, оказались незамеченными в своей эволюции: так, вместо пролетариата возник прекариат с его интересами; идею Интернационала именно как "состояния рода людского" (вполне в соответствии с аутентичным текстом одноименной песни) воплощает Интернет; аналог рабочего движения представляет постколониальный исламизм с его древними идеями "торговли для всех" и разделяющего общие представления сообщества - уммы, на европейской почве ставшего университетской "нацией"; предельное марксистское "упразднение государства" стало прямой, если не ключевой, темой либерального экономизма, а также одной из доминирующих тем в первые годы постсоветской России; равно как не менее марксисткая отмена фиатных государственных денег в рамках того же либерального экономизма рассматривается без вульгарного отказа от самих денег как инструмента и общественного блага, но в смысле их массовизации и демократизации с учетом всего корпуса представлений о локальных и частных деньгах. А еще Маркс и марксизм в сегодняшнем мире проявляются так, как о нем писали Ромен Роллан и Роза Люксембург, то есть идеи того, что, во-первых, задачи социального благополучия могут быть достигнуты не одной "решающей" революцией, но серией их, даже с, казалось бы, "полной" учтенностью всех ошибок прошлого и подобного (поскольку всегда есть факторы неопределенности, частичной управляемости и новизны), предполагающей периоды реставрации и довольно жесткой реакции. И во-вторых, того, что необходимые изменения могут быть получены также и системной работой без одномоментных скачкообразных революций с неизменной структурой процесса на межойкуменном уровне – путем перекрытия пространственных каналов и площадей с еще незанятыми рынками дешевой рабочей силы, недоступной глобальным империалистическим процессам. Именно для последнего случая оказывается столь важным развитие низовой, "социально-полазмоидной", планарно-нетворкинговой, интеграции социальных процессов. 

Здесь важно понимать, что сама нация как эволюционная форма человеческих сообществ преодолевает предшествующий ей имперский экспансионизм. Включая университетскую или научную ее изначальность, а сегодня – аспект бытия. Действительно, науке как общественному институту для самореализации познавательных амбиции своих членов все равно, на кого работать. Но даже если она работает на фашистский или тоталитарный режим (и хорошо работает, как это показал германский и более поздний советский опыт), то внутри себя она все равно представляет демократию, основанную на институционализированном конфликте сомнений. Это просто необходимо ей, чтобы быть эффективной, успешной и, таким образом, востребованной извне ее как среды. Этот же принцип "заклятой дружбы" кафедр и колледжей, идущий из университетской среды национальной Европы, распространяется на воспроизводство в отчужденном виде сдержек и противовесов политической конфедерации Северной Америки. Важно помнить, что устройства политических и научных сообществ, восходящее к эпохам арабского влияния на Европу, не только коррелятивны, но и сродственны. (Да, отношения с Платоном и Поппером здесь отчасти становятся хитрой "Санта Барбарой", но не столь драматичными.) Своим же продуктом наука представляет генерацию новых денежных значений, а также самого формата денежной системы как квинтэссенции общественного договора. И это создает приличный задел оптимизма: диктатура нуждается в науке, но не наука – в диктатуре. Тот же факт, что конкурентная среда "первого мира" была безразлична к политическому режиму как источнику экономической выгоды – а именно, к постсоветской России, означает лишь необходимость пересмотра этой безразличности именно с точки зрения выгоды и рисков существования самой этой среды.    

Далее можно высказать несколько фантазийных гипотез:

  • дальний космос будет осваиваться с помощью аппаратов, более напоминающих водные и подводные суда, чем исключительно воздушные (начало этому наверняка будет через расширение сферы «авиагидро» – как подводных, так и надводных);
  • метаболическая архитектура получит окончательную средовую легитимацию для всех сред как ключевой способ архитектурного мышления для ландшафт- и средовой интеграции (для земли, воды, воздуха и даже космоса) через воду;
  • могут стать актуальными некоторые русскоязычные традиции «жилого моря» как республиканские;
  • полинезийский формат стационарных и мобильных островов может стать актуальным, сформировать пространство проблем и их решений (см. Фуллер о Полинезии в его «Усмешка гигантов»).

Эти гипотезы предлагается рассматривать относительно минимум трех, уже запущенных в качестве политических государственных и межгосударственных и, вместе с тем, отраслевых и межотраслевых корпоративных, стратегий радикального изменения основ располагаемого предметно-технологического множества, носящих глобальный характер, а именно:

  • переход автопроизводителей большинства стран на электротягу и подключение к этому процессу авиа- и судопроизводителей;
  • инвестиции в разработку коммерческих термоядерных реакторов, радикально удешевляющих стоимость электроэнергии;
  • повсеместная доступность через спутниковую глобализацию и радикальное удешевление интернет-доступа.

Причем перспективы открытого начала этих процессов намечены к реализации в течение десятилетия начиная с конца 2018 года, и уже представлены в отдельных официальных публикациях в сети. Все прочие тренды – как то "интернет вещей", разного рода направления разработок а-ля Gartner, кластерные специализации и даже "новые деньги" (а значит, и новые торгово-финансовые отношения) находятся в рамках именно этих трендов, которые можно назвать инфраструктурными. 

Речь здесь, еще раз, не об антиутопиях или отдельных высокотехнологичных водных поселениях – речь о возможности макроэкономического устройства на новых принципах в масштабе целого полушария, способного оказать влияние на образ жизни в глобальном масштабе. Однако если уж говорить именно об антиутопиях, то важно понимать, что вместе со всеобщностью спутникового доступа будет наращена и военная спутниковая составляющая. Но именно потому космос и становится частным, чтобы избежать монополизации. Кроме того, открыт вопрос о взаимодействии конфедеративных систем – то есть тех, для которых свойственная высокая степень автономии и диссоциативности их коллективных членов. Но здесь также едва ли есть существенная проблема при реальном учете критериев конфедерализма: возможность унификации – не новость, новость – конфедерализация как системная деунификация.

Человечество уже достигло того состояния, когда оно может приступить к реализации астроинженерии первого типа – вопрос в том, как оно это будет делать организационно. Первым и наиболее очевидным способом является увеличение этажности селитебных поверхностей при отказе от многоэтажности жилых терминалов – повышение их приватности, мобильности, функциональной универсальности и блокируемости в широком диапазоне интерфейсов. Что означает расширение площадей и повышение функциональности мостовых надземных и подземных конструкций, а также освоение водных пространств, опять же, этажностью – надводной и подводной частей сооружений. Этажность должна нести среду, в том числе биологическую – именно поэтому в тренде «зеленые небоскребы», хотя сами небоскребы, скорее всего, довольно быстро станут историей либо довольно узкой и, во всяком случае, отнюдь не массовой, нишей, скорее зависящей не от цены земли. Не исключено также, что они станут не более, чем функциональным ракурсом или шпангоутными комплексами, соединенными с другими такими же терминалами. А их внутреннее пространство будет соотнесено с горизонтальными балочно-мостовыми конструкциями, которые, в свою очередь, наверняка будут представлять преимущественное место расположения жилищ. Но это, опять же, в условиях суши – в водных условиях подобное также будет возможно, но там наверняка будет доминировать нечто другое - скорее всего, все то же пространственно-кластерное, легко диссоциируемое и реассоциируемое. Астроинженерное для суши будет инфраструктурным и каркасным. Для водной среды вся инфраструктура будет мобильной. Иначе говоря, понятие этажа здесь будет относиться не к отдельному зданию, а к организованному ландшафту городской среды. В этом же смысле уровни этажей будут разделены по функциям, при этом должна быть решена проблема естественного дневного освещения. Что означает растровость или... да, ризоматичность мостов и этажей - что уже наблюдается во многих реализациях архитектурных проектов. Граница поверхности планеты и воздушной среды должна быть общим благом.

Добавить комментарий