В чьей традиции Гегель еще?

Неверно считать, подобно некоторым, что Гегель своей "диалектической спиралью" разомкнул аристотелево круговое движение (это скорее гораздо позже него старый добрый "круг понимания" был разомкнут рикеровой "спиралью понимания", возникшей, судя по всему, не без гегелевских аллюзий). Аристотелево круговое движение метафизически разомкнул Декарт задолго до Гегеля, а до него "спрямление" круговорота можно видеть у Галилея и в куда более четком виде еще раньше – у Николая Кузанского (Кребса). Собственно Гегель, будучи сильно засвечен "красным гигантом" Марксом как притянутый в его орбиту главный спутник немецкой философии (наряду с английской политэкономией и французской социал-демократией), оказался для многих не воспринимаем в диапазоне той традиции, что отражает его собственное свечение. Тем не менее, таковая есть и связана с линией немецкого допротестантского ренессанса, вехой которого как раз и является Николай Кузанский, самым недвусмысленным образом реставрировавший ключевые компоненты пифагорейского мировосприятия и космологии в первой половине XV века, в то время как его итальянские коллеги из платоновой академии Медичи "имени Плифона" были большей частью заняты отысканием затерянного в веках и монастырских библиотеках идеального социально-политического устройства. Собственно спрямлению окружности буквально посвящен один из трактатов Кребса, тогда как другой – квадратуре круга – краеугольной проблеме пифагорейской мифоматематики. Его же экуменические искания связей исламского Востока с христианской Европой воплощали метафизическую максиму "coincidentia oppositorum", развитие идей которой с некоторыми лейбницевскими аллюзиями взаимодействия взаимонепоглащаемых монад автор этих строк предлагает в рамках концепции "диалога неполноты и дополнительности". Собственно Гегель как раз и соединяет в своей "спирали" аристотелево круговое и декартово прямолинейное виды движения, кладя это совпадение в основу объяснения принципа развития и существования жизни, обнаруживая вековую немецкую тоску по древним компонентам кельтской панвиталистической космологии, в которой романтизм говорящих пней сочетается с "параллельной вселенной" сказочных лесов, туманных болот и заброшенных замков. Собственно преодолевающая логическое разложение, или анализ, гегелевская категория синтеза наглядно (если не сущностно) как раз и воплощается в его сочетающей базовые геометрические противоположности спирали, не гася конфликт в энтропийной унылости, но творя новое качество жизни и, собственно, саму жизнь. Здесь важно помнить, что Гегель не новичок в попытках решения этой задачи: если Николай Кребс был вехой перехода от восстанавливаемого античного пифагореизма и поисков связей с финансовой культурой Востока к сухарю Гегелю, то сам Гегель представляет собой нарративный переход не только к Марксу и теме рабочего движения (символом которого, равно как НТП, вполне может быть токарный станок – изобретенная наконец в XVIII в Северной Европе "мельница Сампо" – мифическая производственная машина), но и к тем оригинальным форматам предметно-технологического (и, кстати, трудо- и ресурсосберегающего) присутствия человека в мире, что связаны с темой "систем Пифагора-Кеплера" и геодезической Синергетикой Бакминстера Фуллера. Иначе говоря, Гегель философски предвосхитил небореллиеву биомеханику, но эта традиция стала подобна малому дереву, растущему из корневого основания другого и более могучего, а потому ошибочно рассматриваемая как поросль, тогда как имеет иную, хоть и симбионтную, природу. Его диалектическая "логика развития" исходила из презумпции логического противоречия и социального конфликта как не только главного, но и единственного, принципа развития, а потому и перекочевала к Марксу как онтологическое объяснение принципа конкуренции как единственного принципа развития и существования капиталистической системы, в рамках понятия "расширенного воспроизводства" Люксембург ведущего к энтропии массовой нищеты и дефляционного приапизма сверхбогатства. Эта тонкость была замечена и транслирована Григорьевым, но идущая к нему от Гегеля через Маркса эпистема "конфликтной конкуренции", вкупе с этой самой "термодинамической доминантой" (кстати, отец Григорьева – физик) не позволила ему увидеть принцип неполноты (и следующей из нее дополнительности) как равноправное с противоречием начало развития и усматривать в нем основу добровольного, свободного и внеиерархического разделения труда на основе принципа "сложения и умножения", а не "отнятия и деления", и не впадать в новояз интерпретаций феномена конкуренции через якобы присущий человеку "иерархический инстинкт" (на уровне рептильного комплекса, что ли?) – при том, что от одного этого выражения у антропологов – технических генетиков уши сворачиваются в трубочку.  И что не позволило понять тот, довольно простой и, кстати, изъезженный, факт, что проблема этической идентичности человека состоит не в том, что он-де изначально порочен и животен, но вот за житейскими заботами не желает по-мандевилевски сознаваться в неприятных для себя вещах (а мудрый Григорьев-де открыл "всему человечеству" глаза на него самого), а в том, что человек принципиально гибок, неоднозначен и универсально противоречив, сиречь парадоксален. Впрочем, довольно об этом, ибо о григорьевской неокономике автором этих строк писано уже изрядно, конструктивно и, кстати с целью не опровергнуть его теорию, а вписать ее в более целостный познавательный контекст.

Проблема завсетки всех этих историко-философских вещей иными историческими доминантами, скорее всего, заключается в том, что самим протестантизмом немцы воспротивились зловещему синтезу папистского католицизма со словеще-загадочным и непонятным Востоком с итальянской ренессансной традицией, имевшей склонность к "восточной теме" не только в деньгах, но и в архитектуре как первичном объекте инвестирования: сначала в Италии, затем – в Испании (далее – везде). Любители универсальных гештальтов немцы строили социальный мир в соответствии с геометрией идеальных форм. Но и для них увлечение ими на долгое время отодвинуло на задний план неполноту и дополнительность как фундаментальный принцип Вселенной: еще бы! Ведь геометрическая неполнота есть дыра, разрыв и трещина, способная вызвать трипофобию делезовской глубины – физиологическую неприязнь, вызванную потрясением основ мировосприятия. Именно поэтому, кстати, у "строго организованных протестантов" столь ригористическое отношение к сексуальным отношениям, ибо раздельнополость есть непосредственное и наглядное свидетельство неполноты как системной обусловленности принципа развития и начала жизни. Неполнота как принцип несовершенства жизни создает в сбежавшим от разврата в протестантизм сознании подлинно тертуллиановы аффекты и танталовы муки. Поскольку в основе протестантизма, извиняюсь за трюизм, лежит протест, сиречь противоречие, конфликт и конкуренция. Постижение альтернативы этому связано с осознанием того, что поиск ниш есть поиск сотрудничества, и что данность идеальной формы есть исключение прочих, а потому и со-действие с этими прочими обеспечивает существование данной. 

Добавить комментарий