Отказ от догмы Тейлора в металлообработке совпадает по времени с началом эры реактивной авиации (2H XX века), то есть с началом развития прикладной гидродинамики и утилитарного применения адиабатических процессов в нетривиальных системах классической механики с градиентами агрегатных состояний - в турбомашинах и кумулятивных снарядах. Это еще одно (помимо общности подходов к механизмам управления), не столь очевидное, основание, по которому объединение двигателестроения и станкостроения в одной отрасли среднего машиностроения не было случайным. Но это лишь подтверждает тезис о том, что разделение труда осмысленно лишь для его кооперации: завод, производящий авиадвигатели, и завод, производящий уникальные станки для производства авиадвигателей, должны быть разными предприятиями, дабы двигатели хорошо и выгодно получались. А главными ограничителями углубления разделения труда отраслевого уровня, вестимо, являются демографические факторы.

И еще один важный историко-технический вывод: в обрабатывающей механике ограничение производительности, подобное ограничению закона Мура в электронике, было преодолено через подобие физических процессов смежных отраслей, каждая из которых решала свои собственные задачи, представлявшие собой их собственные "философские камни" исследований и разработок. (Преодоление ограничения закона Мура, возможно, находится в области биотенсегрити, но это отдельная тема.)

А теперь, как сказано у Монти Пайтонов, кое-что еще.

Догма Тейлора как доказанный на определенный исторический период физический ограничитель производительности труда со стороны технических средств производства существенно повлияла на распространение идей тейлоризма как парадигмы управления производством со стороны производственных отношений. Действительно, если производительность нельзя увеличить со стороны "бога из машины" (или, если угодно, "чорта из табакерки"), то наверняка и доказуемо ее можно увеличить через редукцию работника к самой машине, проанализировав его производственные операции в актуальном для него предметно-технологическом множестве и осуществив отчуждение порядка этих операций в пользу "банка знаний" фирмы и в целом сообщества работников, дабы через повышение эффективности фирмы достичь благоденствия как всех ее работников, так и ее владельцев. Именно последнее в тейлоризме было столь притягательным для социалистов и являлось весомым основанием для уравниловки, развернутой ими в "социалистическом лагере" с центром известно где. При этом ни "рабочая аристократия" никуда не девалась (в том числе в самом центре "соцлагеря"), ни теоретики соцлагеря так и не осуществили "окончательное решение вопроса" ассимиляции этой самой аристократии в "братскую пролетарскую массу", одновременно окончательно решив вопрос штрейкбрехерства и следующий из него более общий вопрос о единстве этой массы, при этом избавившись от неудобной эмпирики межклассовых переходов - при всех попытках это сделать и при том, что практическая реализация эффекта Саломона была начата именно советскими токарями-новаторами, а продолжена в западных промышленных корпорациях. Секреты производства и ноу-хау были и остаются органическим условием конкурентоспособности и торгуемости в экономической среде - даже там, где, казалось бы, рыночные отношения уничтожены на корню. Если не главным условием - о чем сам Тейлор писал в смысле перехода человечества от набора богатых и бедных стран к набору более и менее образованных. Понятное дело, что Истерли в то время еще не родился и не мог рассказать про сомнительность инвестиций в "человеческий капитал" - не говоря про то, что даже проницательный Истерли не прояснил феномен этих инвестиций как чисто менеджерскую квазигуманистическую выдумку на закваске неоклассической идеи "рационального человека". Здесь требуется некоторое пояснение: инвестиции в человеческий капитал, о которых говорил Истерли – это всегда про массовость, а секреты производства и ноу-хау – не про массовость, а про уникальность, локальность, эксклюзивность и редкость. Можно говорить про такие инвестиции как внешние лишь применительно к одному лицу или небольшой группе лиц, но они всегда раньше или позже сталкиваются с инвестиционным интересом каждого лица к себе в связи со способностью создавать ноу-хау и, далее, развивать тему различий зарплатной оценки труда, обозначенную Адамом Смитом в самом начале его magnus opus. Без преувеличения можно сказать, что этот антропологический момент – отправная точка всего, начатого им, политэкономического нарратива, знаменующего осознание перехода от феодальных отношений к отношениям капиталистическим. Он связан не с вопросом о том, кто я с точки зрения того, кто чей вассал и кто кому служит и в этой мере имеет право на некоторый статус и его атрибуты в иерархической системе, а с вопросом о том, кто я с точки зрения своих способностей производить ценности для других и владения этими способностями – какой значимости эти ценности для кого-либо, какова полнота моего владения ими и насколько уникальны эти способности и эта полнота в их сочетании. С вопросом, взламывающим любые иерархии и радикально меняющим целеполагание личности относительно планов на собственную жизнь и собственную общественную функцию. Иной вопрос – о степенях значимости, полноты и уникальности, определяемых масштабом мышления, степенями нонконформизма, неуклонности и последовательности действий.

Тейлоровская идея возможности отчуждения знаний и навыков от "опытного работника" в пользу группы и следующая из нее советская идея понижения его статуса до получателя премий за рацпредложения (сама идея каковых еще соответствует рыночной логике) исходят из предпосылки об ограниченной способности инноватора-рационализатора производить эти знания, и повышение социального статуса, которое эта способность дает, советским сознанием воспринимается как идентичная более высокому социальному статусу обладателя редких ресурсов (соответственно, чем выше статус, тем доступом к более редким и трудно воспроизводимым ресурсам, по мнению носителей этого сознания, он обладает), а значит, для достижения социальной справедливости как высшей ценности советского человека носитель знаний и навыков должен получить некоторое возмещение, поскольку, с другой стороны, продукт его усилий по обучению, приобретению навыков и выработке рацпредложений есть все же его собственный труд, который в советской экономической презумпции должен быть оценен исключительно через зарплатную форму дохода, но никоим образом не через прибыльную или, тем более, рентную - и дело здесь не столько даже в идеологии борьбы с "пережитками несправедливого прошлого", сколько в том, что социалистические системы, в которых формируются тоталитарные политические институты, экономически представляют собой системы с доминированием в обществе зарплатной формы дохода на уровне отдельных личностей, тогда как прибыль и рента уходят на государственный уровень.

Тейлор начинал свои исследования производственных операций с наблюдения различия навыков, умений, умственной и личностной развитости работников предприятия - но много ли он при этом уделял внимания целеполаганию работника, его мотивации и ее структуре, то есть его предельным интересам в связи с наблюдаемой производственной деятельностью? Ведь одно дело - получение зарплаты и прибавки к зарплате за локальную пользу, и другое - открытие собственной мастерской или фирмы, обусловленное лишь доходами от применения собственных компетенций, но не средневековым разрешением от цеховой гильдии, обоснованно страшащейся неконтролируемых экономических процессов, и тем самым - получение фактического статуса политэкономического актора, а значит, и реального политического, с конкретными и осознанными политическими интересами. Однако в продолжающийся период массового перехода аграрного населения Европы и США в промышленные центры еще недавняя логика развития занятой в производстве личности от наемного работника на зарплате до владельца собственной производственной площадки уже на иной форме дохода, существовавшая в первой половине XIX века среди промышленных инженеров и мастеров, была отодвинута на задний план новым общественным трендом. Пытаясь создать производственную систему в общественной сбалансированности между владельцем предприятия и наемными работниками, Тейлор предложил инстанцию менеджеров со всей суммой первоначальных предпосылок насчет них (в куда более позднем григорьевском изводе их можно назвать "проектантами"), что привело сначала к конфликту с этой идеей как труда в лице профсоюзов, так и капитала в лице владельцев фирм (и без того, по Марксу, системно конфликтующих), а спустя десятилетия к еще больше обострившей конфликт с владельцами пресловутой "революции менеджеров" во второй половине XX века, сопровождавшейся отделением заводоуправления, офиса (с которым стал массово ассоциироваться образ фирмы как таковой), маркетинга и всей коммерческой части вообще от части R&D и производства продукта. До сих пор, когда экономические эксперты обсуждают случившийся в этот период перенос производственных мощностей из стран Первого мира в страны Третьего и Второго (неуклонно превращающегося в Третий), создавшие "азиатское экономическое чудо", то обычно это объясняют дешевизной рабочей силы в этих странах, но не всегда добавляют, что именно в те страны, где социальный иммунитет на тейлорово "научное исследование производственных операций" еще не выработан, поскольку практика развития капитализма в этих странах не давняя и не отработанная. А в тех же США запрет на исследование производственных операций сохранялся законодательным решением Конгресса даже после Второй Мировой Войны. (Кстати, именно подобные законодательные запреты как принятые к всеобщему исполнению политические решения создали центры исследований и разработок как специализированную форму экономической деятельности.) Одновременно тейлорово введение инстанции менеджера-проектанта на производстве создало еще один конфликт, который можно было бы обозначить как "основной конфликт компетенций" между высококвалифицированной личностью и обладающей банком знаний и достаточно глубоким для сохранения конкурентоспособности некоторым уровнем разделения труда фирмой, ориентированной на снижение высоты компетенции отдельной личности с целью удешевления ее труда. Однако задолго, по меркам динамики мировых процессов, и до этой Войны, и до своей "революции", менеджеры на предприятиях сформировали феномен госкорпоративизма, заимствовавшего практики управления в государственной чиновной номенклатуе и ставшего, в итоге, одной из экономических основ тоталитарных диктатур первой половины XX века - а откуда эти практики и эти кадры еще возможно было брать? Нынче, в начале 2Q XXI века, происходит похожий, но обратный, процесс - создание государств-корпораций, в которых госструктуры заимствуют практики менеджмента, десятилетиями формировавшиеся в коммерческих предприятиях. И не в меньшей степени, чем раньше, создают номенклатурно-экономическую основу неофашистских режимов.

Все эти обстоятельства, кстати, вполне соответствует григорьевскому тезису о развитии капитализма через его распространение на регионы мира, еще им не охваченные. Вот только Григорьев, хорошо упоминая Питера Друкера, мало упоминал самого Тейлора, как будто тот присутствовал в его нарративах "по умолчанию" как самоочевидный познавательный фон, где вроде бы нечего прояснять. Но это не так, поскольку Тейлор - человек-проблема, создавший систему, в исходном виде не удовлетворившую ни профсоюзы, ни владельцев предприятий. Анализируя промышленное управление, он менял самое капиталистические отношения, развивая их через создание условий для возникновения в них конфликтов, а не только лишь описывал их через обнаружение противоречий как сторонний наблюдатель, или выявлял нестыковки марксистской теории, как это делали Бем-Баверк и Люксембург. Григорьев открыто акцентировал свою приверженность социальному анализу экономических отношений и социальным факторам повышения производительности труда через углубление его разделения, отодвигая на задний план технико-технологическую сторону как несущественную и малозначимую, и заметал ее как тему "под ковер". Хотя именно она создает альтернативу социальной массовости как источнику увеличения производительности с позиции предметно-технологического множества - понятия, введенного им самим в неокономический нарратив. Но, еще раз, тейлоризм с его редукцией квалифицированного труда до неквалифицированного во многом возник и распространился в условиях отсутствия принципиальных инновационных решений физических ограничений, накладываемых на производительность обрабатывающих технологий реальностью, описываемой догмой Тейлора. 

Так какую роль в сохранении реального богатства играет интеллектуальная собственность, причем именно реальная? И какую роль сыграли и продолжают играть практики тейлоризма при аналогичном экспорте R&D центров в страны Третьего мира, начавшемся через пару-тройку десятилетий после экспорта производств? Все эти практики анализа творческого процесса и прочая курдюмовщина и ее аналоги и подобия в различных изводах. Здесь стоит отметить, что экономическая природа среднего класса как широкой общественной когорты (большая часть которой названа Вебленом "классом паразитарным"), оправдывает свою общественную полезность не чем иным, как именно умением быть "менеджерами среднего звена", но с неизменным стремлением вырваться в топы, ибо "плох тот солдат, что не мечтает стать генералом". Григорьев производит возникновение среднего класса как среды массового распространения аристократических стандартов потребления из возникшего во второй половине XIX века профицита денежной массы в странах Первого Мира вследствие начавшегося 150-летнего цикла "хлопковой волны спроса", апеллируя к идеям Хобсбаума, но не проясняет ее природы, предельно честно ссылаясь на обозначенную им "сумму загадочных условий возникновения капитализма". Практика тейлоризма проясняет природу появления этой когорты, но наиболее полно это происходит лишь в контексте "принципа маховика", объясняющего возникновение капитализма как части исторического процесса в целом, на который Григорьев не обратил внимания по причине отсутствия у него соответствующего набора эпистемических предпосылок, позволяющих рассматривать популяцию человеческих сообществ как развивающуюся биокибернетическую систему. Триггером этой волны спроса как раз и стало тейлорово разделение управленческого труда, но историческая динамика самого среднего класса в первую очередь обусловлена постепенным отчуждением функций управления этого среднего звена от суммы задач производства как функции обеспечения "торговли своим" в область обеспечения "торговли чьим угодно" на общей волне развития экономических отношений, формирования рынков, отчужденных от непосредственного производства - особенно в экономических зонах доминирования офшорных и транзитных экономических коммуникаций. Нынче демографический предел вытесняет считающих позицию в номенклатурных структурах стандартом собственной жизни на обочину общей жизни, в категорию прекариата. Проблема, однако, скорее не столько в стандарте потребления, сколько в необеспеченности этого стандарта реальным творческим продуктом - тем самым продуктом, который Маркс связывал с самореализацией личности, а Григорьев - со способностью к созданию рутин. Средний представитель среднего класса среднешаблонного для своей среды мышления мечтает именно об исполнении рутин, не особо будучи в состоянии эти рутины создавать, а созданные - оценивать с точки зрения характеристик востребованности продукта их применения. Но, если разобраться, то это умение не особо зависит от класса и актуального уровня доходов: точение деталей на станке - не в меньшей степени королевское занятие, чем занятие "рабочей аристократии". Хотя и, прямо сказать, большей частью хоббийное. Но не в хоббийном ли досуге рождается иная инноватика? Если внимательно присмотреться, то хобби среднего класса чаще определяются стандартами собственной среды, нежели творческими порывами и рациональными соображениями отдельной личности, к ней относящейся.

Сегодня неокономика, а вслед за ней - иные, желающие оставаться в авангарде экономических идей, комментаторы, говорят про наступление эпохи создания инноваций и технологий, не прибавляющих массового благосостояния. То есть развитие технологий ожидается, а массового роста потребления - нет. Но так ли все печально? Не имеем ли мы возврат неких прежних форм капитала и ценности, ошибочно принятых за архаичные (ибо их возникновение известно как случайное и локальное), на новом этапе развития человечества? Нельзя отрицать сохранения паттернов массовости, равно как нельзя отрицать и весьма изменившуюся структуру кастомизации товаров и услуг, в том числе уровня B2B. Ведь речь идет о неких базовых формах экономического интереса человека. То, что они конфликтны для одного и того же общества, не отрицает возможности существования пространств реализации для каждой из них. И если верно, что массовость потребления, а вслед за ним и производства, падает, то на новом уровне развития следует ожидать появления площадок для малых и средних коллективов, подобных цеховым, но и отличным от них. Такие площадки уже появляются, имя им - технологические парки. Следует помнить, что они представляют собой не фиксированную, но эволюционирующую, форму, сочетающую свойства организованной урбосреды, университета и промышленного планта с высокой долей экспериментальной компоненты. То есть речь следует вести не столько о профильных цехах, сколько о многопрофильных метацехах, в которых распространение компетенций и обмен ими заведомо выходит за рамки тейлоровской директивно-распределительной схемы, и осуществляется в презумпции рыночной торгуемости и цены на основе последствий их применения конкрентым типом покупателя, а также на основе хэджированных сделок такого обмена. Однако такие практики работы с инновациями еще не вошли в управленческий оборот и, похоже, представляют собой перспективу за пределами очередного грядущего, заключительного, военного, этапа демографического цикла. Можно ли в принципе управлять такими циклами - предмет отдельной дискуссии.